Скопинские химеры

Как рязанский городок сделал кувшин для кваса драконом с львиными лапами

Представьте: обычный кувшин для кваса вдруг обрастает драконьей шеей, львиными лапами и хвостом рыбы — и всё это держит равновесие на гончарном круге. В городе Скопине Рязанской области с этого не удивляются: там веками не лепят посуду, а лепят зверей, которые заодно умеют наливать квас.

Гончарами в Скопине были ещё во времена Киевской Руси — глина здесь особая, светлая, чуть розоватая, и залегает прямо под ногами. Первое письменное упоминание гончара — крестьянин Демка Киреев, сын Бердников, попавший в перепись в тысяча шестьсот сороковом. Но обычной посудой промысел прославиться не мог: такой в каждой деревне хватало.

Перелом случился во второй половине девятнадцатого века. Дело поставили крестьяне братья Оводовы, следом за ними — семьи Жолобовых и Тащеевых. Мастера стали делать квасники и подсвечники в виде драконов, львов, двуглавых орлов и вовсе небывалых существ без названия — просто гончар садился за круг и вытягивал из глины то, что видел во сне. Фигура льва легко превращалась в подставку для часов, а рыба — в ручку кувшина, и всё это оставалось рабочей вещью: наливай, зажигай свечу.

Может показаться, что чудищ вылепили от нечего делать, для потехи — деревенская забава, которая случайно понравилась. Тогда почему за такую посуду в городах платили как за скульптуру, а не как за крынку? Ответ куда серьёзнее: скопинские мастера сознательно превратили гончарное ремесло в свободную пластику, не оглядываясь ни на какой образец — так в России тогда не делал никто.

Глазурь тут тоже не подчиняется правилам. Крупинки поливы плавятся в печи неравномерно и стекают потёками — где-то мёд, где-то болотная зелень, где-то тёмная охра с прозеленью. Зелёный дают медь, жёлто-оранжевый — железо, серо-коричневый — марганец. Мастер до конца обжига не знает, как именно потечёт глазурь на его драконе, и в этом честном незнании — половина скопинского очарования.

К тысяча девятисотому о Скопине узнали далеко за Россией: работы поехали на всемирную выставку в Париж, а следом — на кустарные выставки в Петербурге, где промысел получал награды в тысяча девятьсот втором и тысяча девятьсот тринадцатом. Изделия расходились по музеям — историческому в Москве, Русскому и Этнографическому в Петербурге, рязанским собраниям. Искусствовед Александр Салтыков писал тогда, что равного скопинской фантазии не видит ни у одного народного промысла.

А затем почти всё оборвалось. Первая мировая война, разруха — гончарные печи одна за другой гасли, мастера расходились кто куда. Возрождать промысел взялись только в тысяча девятьсот тридцать четвёртом, объединив уцелевших гончаров в артель «Керамик».

Здесь уместно отделить скопинскую посуду от двух её более известных соседок. Дымковская игрушка лепится из красной глины и красится поверх обжига яркими геометрическими узорами — это про роспись. Гжель кроет фарфор синим кобальтом по белому фону — это про цвет. Скопин же вообще не расписывает: вся его фантазия — в самой лепке, в форме, которая выходит из-под пальцев ещё до всякой краски.

Фабрику художественной керамики собрали в тысяча девятьсот шестьдесят девятом, и восемь ведущих мастеров получили в тысяча девятьсот девяносто первом Государственную премию — среди них народные художницы Татьяна Голованова и Татьяна Лощинина. Но с тех пор ручную лепку теснит литьё в форму: быстрее, дешевле, для сувенирных прилавков. Химера, отлитая в форме, повторяет себя сотней близнецов — а та, что вытянута руками на круге, каждый раз получается немного другим зверем.

Сегодня на фабрике работает около полутора сотен человек, а рядом с ней держатся частные мастерские, где посуду по-прежнему лепят руками — медленно, по одной вещи за раз. Скопинский квасник и сейчас выходит из-под руки ровно таким же, каким выходил полтора века назад: наполовину кувшин, наполовину зверь, и непонятно, что в нём главнее.

Спросите о чём угодно: про соседний дом, про слово, про привычку. мой-гид точка онлайн.