Город, который берёт безумцев домой

Бельгийский город семьсот лет селит психиатрических больных прямо в семьи горожан

Представьте: к вашей двери подходит человек, которого только что выписали из психиатрической лечебницы. Диагноз вам не скажут — не положено. Дадут только имя. И вам предстоит поселить его в свободной комнате, кормить с ним из одной кастрюли, брать с собой в огород и на рынок — возможно, до конца его жизни. Именно так на протяжении семисот лет живёт бельгийский город Гел.

Может, всё началось с того, что местные жители просто оказались добрее остальных? Тогда почему та же доброта не прижилась по соседству, в десятке других фламандских городков? Ответ прозаичнее: началось всё с трупа непогребённой пилигримки и деревни, которой некуда было девать наплыв паломников.

Легенда рассказывает о принцессе Димфне — ирландке седьмого века, чья мать умерла молодой, а отец от горя лишился рассудка и решил жениться на дочери, потому что та была на неё похожа. Димфна бежала через море во Фландрию и спряталась в лесу у Гела. Отец нашёл её и здесь же, не добившись согласия, отрубил ей голову. С тех пор, гласит предание, у её могилы начали исцеляться одержимые и безумные.

К тринадцатому веку к гробнице Димфны стекались такие толпы паломников с душевными расстройствами, что городская церковь просто не могла разместить всех в своих стенах. Каноники стали расселять приезжих по домам местных крестьян — сначала на несколько недель, пока идёт лечение молитвой. Кто-то не поправлялся. Кто-то оставался жить у приютившей его семьи насовсем. Так, без единого указа, за несколько поколений сложилась система, которую сегодня психиатры называют образцовой: обычная бельгийская семья берёт душевнобольного человека — здесь его называют не пациентом, а постояльцем — и живёт с ним бок о бок, как с дальним родственником.

Пика эта практика достигла в тысяча девятьсот тридцать восьмом: на шестнадцать тысяч коренных жителей города приходилось около трёх тысяч семисот постояльцев — то есть почти каждый пятый человек на улицах Гела в те годы был психиатрическим больным, живущим в чьей-то семье. Французский психиатр Жан-Этьен Эскироль, побывавший здесь ещё в тысяча восемьсот двадцать первом, писал, что в Геле безумцев впервые в истории «подняли до достоинства просто больных людей» — не запертых, не закованных, а сидящих за общим столом.

Правила у семьи простые и одновременно жёсткие. Диагноз не сообщают: постоялец должен войти в дом не как случай из истории болезни, а как человек. Слова вроде «сумасшедший» или «больной» под запретом — только имя. В семье не может быть больше трёх постояльцев одновременно, чтобы дом оставался домом, а не отделением. Их берут в огород, на рынок, зовут за стол, особенно поощряют привязанность к детям семьи — там, где нет кровного родства, странности переносятся легче: психиатры называют это низким уровнем «выраженной эмоции», и она, как ни странно, лечит лучше, чем сочувствие близких. Полиция город знает — и вызывают её редко, а специальные кураторы на связи со стороны городской психиатрической больницы круглые сутки.

Многие живут в такой семье не годы — десятилетия. Средний срок — около тридцати лет, но есть постояльцы, прожившие в одном доме семьдесят пять, ставшие частью второго и третьего поколения семьи. Один пожилой постоялец отмечал пятидесятилетие жизни в городе вместе с мэром и духовым оркестром.

А если не получается? Если постоялец срывается, пугает соседей, перестаёт справляться? Тогда его временно возвращают «внутрь» — так в Геле называют саму психиатрическую больницу, в отличие от жизни в семье, которую называют «снаружи». Возвращение туда воспринимается почти всеми как наказание, хотя формально это просто передышка и подбор нового плана лечения.

Государство платит семье за постояльца скромную сумму в день — источники называют цифры от сорока до сорока семи евро, из которых семье достаётся примерно половина. Для сравнения, лечение того же человека в обычной психиатрической палате обходится казне почти в шесть раз дороже. Но экономикой это давно не объяснить: авторы, изучавшие Гел, честно признают — сегодня деньги едва ли служат стимулом для семьи хоть кому-то.

И система стремительно редеет. Если в тридцатые годы прошлого века почти каждая пятая семья Гела принимала постояльца, то сейчас их около пятисот на город с населением свыше сорока тысяч человек — меньше одной десятой от довоенного пика. Причины прозаичны: аграрный город стал промышленным, у семей появились фабрики и офисы вместо полей, оба супруга работают, люди чаще живут в квартирах, а не в домах с садом, и ценят приватность больше, чем предки. Кто-то из горожан признаётся: это поколение вполне может оказаться последним, кто ещё умеет так жить с чужой бедой рядом.

И всё же дом за домом, улица за улицей в Геле продолжается то, что нигде больше не удалось повторить в таком масштабе: человека с голосами в голове сажают ужинать не в палату, а в семью — просто потому, что здесь, в отличие от почти всего остального мира, так делали всегда.

А про что рассказать вам? Хоть про свой двор, хоть про Атлантиду — мой-гид точка онлайн.