Остров, который начинал заново

Рукотворный остров в центре Петербурга, где корабельный лес хранили

Здравствуйте. В самом центре Петербурга есть остров, которого не было. Его сделали люди — просто прорыли два канала, Крюков и Адмиралтейский, между Невой и Мойкой, и кусок суши оказался сам по себе. Случилось это в тысяча семьсот девятнадцатом году, и остров с самого начала был не для гулянья, а для работы.

Работа была такая: хранить корабельный лес. Петербург строил флот, флоту нужны были брёвна, а брёвна — материал капризный. Если сложить их штабелем и оставить так на годы, нижние отсыреют и загниют, и вместо мачты получится труха. И вот здесь появляется идея, ради которой стоит запомнить это место.

Лес здесь хранили стоймя. Вертикально, торцами вниз — как карандаши в стакане, только каждый «карандаш» в несколько человеческих ростов. Способ переняли у голландцев, отсюда и название. Выигрыш двойной: дерево проветривается и не гниёт, а на той же площади помещается заметно больше. Склады строили высокими именно под это — и до сих пор, глядя на эти кирпичные корпуса, полезно помнить, что их пропорции продиктованы не красотой, а сушкой брёвен. Проектировали их Савва Чевакинский и француз Жан-Батист Валлен-Деламот, а знаменитая арка над каналом — высотой двадцать три метра — появилась в конце восемнадцатого века.

Первая жизнь острова — склад. Вторая началась в двадцатых годах девятнадцатого века, и она мрачнее. Архитектор Александр Штауберт построил здесь круглую морскую тюрьму. За форму её прозвали «Бутылкой», и есть подозрение, что именно отсюда пошло выражение «не лезь в бутылку», хотя лингвисты по этому поводу спорят. Так на маленьком острове сошлись брёвна и арестанты.

Была и третья жизнь, о которой знают меньше. В конце девятнадцатого века здесь построили опытовый бассейн — длинный крытый бассейн, в котором испытывали модели кораблей. В начале двадцатого века в нём ставил опыты Алексей Николаевич Крылов, один из главных русских корабелов. То есть остров, который сушил лес для парусников, дожил до расчётов, по которым строили стальные корабли.

А потом остров просто закрыли. В советское время здесь была военная база: склады флота, забор, пропуска. Для горожанина Новая Голландия стала белым пятном — вот арка, вот кирпичные стены, вот вода, и всё, дальше нельзя. Сооружения ветшали, крыши текли, деревья росли там, где им не полагалось. Так продолжалось десятилетиями.

И только в две тысячи одиннадцатом, шестнадцатого июля, остров впервые за три века открыли для людей. Не музеем и не заводом — сначала просто травой. Газон, скамейки, кафе, деревянные помосты. Люди сначала не понимали, что тут делать: привычка, что сюда нельзя, оказалась сильнее забора. А потом привыкли, и теперь это одно из тех мест, куда идут без всякого повода — полежать, послушать музыку, посидеть с ребёнком.

Реставрация идёт до сих пор, медленно и дорого; планы сдвигались уже не раз, и некоторые корпуса всё ещё ждут своей очереди. Но главное уже случилось. Место, которое триста лет было закрыто — сначала потому, что склад, потом потому, что тюрьма, потом потому, что военная зона, — стало общим.

Мы обычно говорим про вторую жизнь вещей: бутылка, тряпка, доска. Но у зданий второй жизни бывает и три, и четыре, и разница только в масштабе времени. Склад, тюрьма, лаборатория, забор, парк — и всё это один и тот же кирпич, одни и те же стены, один и тот же остров, который каждый раз начинал заново.

И знаете, что во всей этой истории самое обнадёживающее? Что заброшенное — не приговор. Что кирпичные стены, простоявшие полвека за забором, могут в итоге оказаться самым приятным местом в городе. Нужно только, чтобы кто-то решил, что их стоит не сносить, а чинить.