Дом на фундаменте тюрьмы

На углу Мойки и Крюкова канала полтора века была тюрьма, а теперь

Здравствуйте. Если вы сейчас в петербургской Коломне, найдите угол, где река Мойка встречается с Крюковым каналом. Там вы увидите обычный жилой дом: семь этажей, балконы, окна, кухни. Дом как дом. Но поставлен он на фундамент тюрьмы — и это, пожалуй, самый честный пример второй жизни, какой можно найти в городе.

Сначала здесь не было никакой тюрьмы. В тысяча семьсот восемьдесят втором году архитектор Иван Старов — тот самый, что строил Таврический дворец, — начал возводить здесь большое здание с семью башнями. Строили его пять лет. Замком в обиходе называли за башни, а Литовским — потому что в начале следующего века здесь встал на постой Литовский мушкетёрский полк. Имя прилипло к стенам и пережило и полк, и само здание.

А в тысяча восемьсот двадцать третьем году у здания сменилась судьба. Его перестроили под городскую тюрьму: этим занимались архитекторы Иосиф Шарлемань и Пётр Плавов. Сто три камеры, расчёт на шестьсот арестантов. Правда, держали чаще восемьсот, а то и тысячу — так бывает с тюрьмами всегда и везде.

Почти сто лет крепость прослужила именно так. Он стоял посреди жилого района, среди квартир, лавок и извозчиков; жители Коломны ходили мимо него в булочную. Это важно понимать: тюрьма была не где-то на окраине, а прямо здесь, в двух шагах от кухни, в которой кто-то варил обед.

Двадцать седьмого февраля тысяча девятьсот семнадцатого года, около шести утра, всё закончилось. Матросы и рабочие захватили тюрьму, выпустили заключённых и подожгли её. Оно горело долго и выгорело дотла. Через месяц Александр Блок — он жил здесь же, в Коломне, — написал матери короткую фразу, которая заменяет целое описание: выгорели дотла Литовский замок и окружной суд. И дальше — самое неожиданное наблюдение: что в огне вдруг стала видна вся красота их фасадов, а вся мерзость, безобразившая их внутри, выгорела.

А дальше случилось то, чего обычно не помнят. Руины никуда не делись. Они стояли. Не год и не два — больше десяти лет. Обгоревшие стены с пустыми окнами в самом центре обжитого района; дети играли в этих развалинах, соседи разбирали, что плохо лежит. Это была огромная дыра посреди города, и город постепенно приучился жить рядом с ней.

Разобрали руины только в тысяча девятьсот двадцать девятом и тридцатом. И вот тут — поворот, ради которого мы всё это рассказываем. Разобрали не до конца. Фундамент оказался слишком хорош, чтобы его выбрасывать: массивный, прочный, сложенный ещё при Старове на совесть. И на этом фундаменте в тридцатом году архитекторы Исидор Меерзон и Яков Рубанчик построили жилой дом для рабочих — нынешний дом двадцать девять по улице Декабристов.

Подумайте, что произошло. Тюрьма не была стёрта — она была использована. Её основание, то, что уходит в грунт, то, чего никто никогда не видит, продолжает работать: держит стены, в которых люди живут, ссорятся, растят детей и вешают на балконы бельё. Здание, которое сто лет было символом несвободы, стало буквально почвой для жилья — и никто из жильцов, выходя утром за хлебом, об этом не думает.

Нам нравится представлять вторую жизнь вещей как что-то нарядное: старый завод стал галереей, бутылка стала вазой, джинсы стали сумкой. Но чаще она выглядит именно так — незаметно и по частям. Уцелело не здание, а его основание. Не образ, а работа. И, честно говоря, это самый прочный вид второй жизни: то, что держит, переживает то, что видно.

Так что, если будете проходить мимо угла Мойки и Крюкова канала, задержитесь на минуту. Над землёй — обычный дом тридцатых годов. Под землёй — восемнадцатый век, Старов и семь башен. Город никогда ничего не выбрасывает целиком.