Отечество длиной в километр

Осень тысяча пятьсот шестьдесят какого-то — точный день летопись не сохранила. По грязноватой дороге к Смоленскому тракту тянется обоз: стрельцы, повозки, запах дёгтя и конского пота. Это ещё не улица в нашем смысле — это западный рубеж Москвы, дорога, по которой уходят на войну и возвращаются с торгом. Её уже называют Арбатом. Но что значит это слово — не знает никто. И это, как ни странно, к ней очень идёт.

Есть три версии происхождения названия. Арабское «арбад» — пригород. Тюркское «арба» — телега, что логично: здесь веками стояли колымажные мастерские. И почти забытая — от русского «горбатый»: улица лежит на лёгком перепаде высот, и старые москвичи замечали, что дорога здесь ощутимо поднимается. В летописях шестнадцатого и семнадцатого веков часто писали «Орбат» — через «о». Народ, кажется, и сам не был уверен, чьё это слово.

Социальная биография улицы — это смена слоёв, как в геологическом разрезе. Сначала — стрельцы и ремесленники, военная слобода на дороге к Смоленску. Потом, после отмены стрелецких полков, район быстро скупает аристократия: Шереметевы, Гагарины, Трубецкие разбивают усадьбы с садами. После пожара тысяча восемьсот двенадцатого — доходные дома, квартиры, гостиницы, литературные салоны. К концу девятнадцатого века Арбат — плотный, шумный, обжитой квартал, где в одном доходном доме по соседству живут поэты, чиновники и портниха, шьющая платья для аристократического особняка через двор.

Посмотрите вон туда, в глубину Кривоарбатского переулка. Там — дом Мельникова. Два пересекающихся цилиндра с шестигранной сеткой окон по фасаду, как соты гигантского улья. Константин Мельников построил его в тысяча девятьсот двадцать седьмом — двадцать девятом как личную лабораторию, уже будучи знаменитым после парижской Всемирной выставки. Вокруг — традиционные доходные дома, тесный переулок, обычная Москва. И вдруг — это. Его сын Виктор вспоминал, что в детстве считал дом живым существом и обижался, когда гости называли его «бочками». Для семьи это было не архитектурным экспериментом, а домом. Просто домом.

Булат Окуджава написал «Ах, Арбат, мой Арбат, ты — моё отечество…» в начале шестидесятых. Улица тогда была обычной транспортной магистралью: машины, троллейбусы, выхлоп, спешка. Никакого «отечества» снаружи. Именно в этом контрасте и родился миф — лирическая родина, спрятанная внутри шумного города. В одном из интервью Окуджава признавался, что зеркальные панельные высотки Нового Арбата психологически отрезали его от той улицы, которую он пел. Многие слушатели знали этот Арбат сначала по строкам — и только потом приходили сюда и сверяли.

А теперь пройдите к дому тридцать семь. Та глухая стена — это стена Цоя. После его гибели в тысяча девятьсот девяностом кто-то написал «Цой жив» и добавил пару строчек из песен. За несколько недель стена превратилась в палимпсест: подписи, рисунки, даты, признания. Первые месяцы коммунальные службы её не трогали — не было инструкции, как обращаться с такой памятью. Это был первый в СССР народный мемориал, созданный снизу, без разрешения и без плана.

Пешеходной улица стала в восьмидесятые — но не потому что кто-то придумал красивую идею. Люди и так гуляли здесь как по променаду, художники и музыканты занимали тротуары, машины едва ползли. Власти просто легализовали то, что уже существовало. Первое время милиция пыталась регулировать расположение уличных музыкантов. Потом перестала — стало ясно, что толпа приезжает именно за живой непредсказуемостью, а не за порядком.

Арбат — улица, которая всегда немного опережала тех, кто пытался ею управлять. Так было с аристократами, так было с советскими архитекторами, так было с милицией у стены Цоя. Улица просто шла вперёд — и люди шли за ней.

Спросите меня про особняк в Денежном переулке, что совсем рядом. Я знаю, кто в нём жил в тысяча девятьсот семнадцатом — и почему эта история до сих пор официально не рассказана вслух.