Бивень, который ждёт: как якуты находят мамонтов по звону

Как в тундре Якутии охотятся за мамонтовой костью и почему бивень отзывается звоном.

В якутской тундре есть звук, которого ждут месяцами. Тонкий, металлический, чужой всему живому. Так поёт мамонт — точнее, то, что от него осталось. Бивень, пролежавший в мерзлоте десятки тысяч лет, отзывается на удар железного щупа и на волну металлоискателя. И тот, кто услышит этот звон первым, заработает больше, чем за целый год на любой обычной работе.

Кажется, всё просто. Копай где холодно — и найдёшь. Тогда почему бивни ищут именно на севере Якутии, а не по всей Сибири? Потому что здесь, по берегам рек Яна, Индигирка и Колыма, лежит примерно восемь из десяти мамонтов планеты. Их туши затянуло в лёд ещё в конце ледникового века. Пока мерзлота держала — они спали. Теперь она тает, и река каждое лето обнажает новый участок обрыва: где-то торчит ребро, где-то жёлтая дуга бивня.

В посёлке Казачье, откуда уходят экспедиции, снаряжаются серьёзно. Старая гусеничная техника, лодка, спутниковый телефон, канистры с бензином, мешки крупы, и главное — мотопомпа. По закону разрешено собирать только то, что лежит на поверхности. На деле копатели тянут шланг к обрыву и размывают мерзлоту струёй воды под давлением, пока грязь не уплывёт в реку. Именно тогда и раздаётся тот самый звон: щуп касается кости, и звук по руке доходит быстрее, чем осознание удачи.

Промысел этот не новый. Ещё в конце восемнадцатого века якутский купец Иван Ляхов ходил по льду на север и открыл цепь островов, где мамонтовая кость лежала прямо под ногами. Острова так и назвали — Ляховские. С тех пор через Якутск бивни возили обозами в Петербург и в Китай, из них делали гребни, шкатулки, клавиши роялей. Кажется, за двести с лишним лет всё давно должно было закончиться. А тундра каждое лето отдаёт ещё около ста двадцати тонн.

Хорошая пара бивней тянет на новую квартиру в Якутске. Плохой сезон — минус полмиллиона и пустой рюкзак.

Почти всё, что находят, уходит в Китай. После того как в Пекине запретили ввозить слоновую кость, мамонтовый бивень стал называться «этичной костью»: слон жив, мамонт давно нет, международные запреты такую торговлю не ловят. За килограмм отборной кости в Гонконге дают до ста пятидесяти тысяч рублей. Оттого и лихорадка: люди уходят в тундру на всё лето, живут в вагончиках, теряют зубы от цинги и здоровье от ледяной воды, но возвращаются снова.

Сами якуты долго не понимали, что за существо оставляет в обрывах эти жёлтые дуги. По старому поверью, мамонт — водяной бык, огромный подземный зверь, что разбивает лёд рогами и ходит под землёй, оставляя за собой овраги и озёра. Увидеть его нельзя: тот, кто увидит, скоро умрёт. Поэтому находить кости было плохой приметой, а раскапывать — грехом. Сегодня внуки тех, кто отворачивался от бивня в тундре, ищут его щупом и мотопомпой.

А ещё в этих же обрывах учёные находят целых мамонтят. Малышку по имени Юка достали из мерзлоты почти невредимой — с рыжей шерстью, кожей и мозгом внутри черепа. Она пролежала во льду около тридцати девяти тысяч лет и всё это время выглядела почти как живая. Копатели знают о таких историях и иногда сдают редкие находки исследователям, а не скупщикам. За это тоже платят, и обычно неплохо.

Работа при этом жестокая. Мерзлота под струёй помпы теряет опору, и обрыв может рухнуть на голову. В размытой каше попадаются древние туши — с шерстью, с мясом, с запахом, от которого выворачивает даже привычных людей. Вирусологи давно спорят, безопасно ли всё это трогать голыми руками: то, что спало во льду сорок тысяч лет, вполне может проснуться. Копатели про это знают и всё равно идут: другого способа заработать столько же за одно короткое северное лето здесь просто нет.

Тундра ждёт. Каждое лето вода уносит ещё немного земли, и следующий бивень тоже когда-нибудь зазвенит.

Такое можно послушать про любое место, где вы стоите прямо сейчас. Бот «О, Мой Гид».