Аскания-Нова: степь, которой не касался плуг

Целина, которую спас один помещик, и лошади, спасённые вместе с ней

Представьте кусок земли, по которому за всю историю человечества ни разу не прошёл плуг. Не поле под паром, не заброшенная пашня, заросшая бурьяном, а именно нетронутая почва — такая, какой она была до пшеницы, до тракторов, до нас. В Таврии, на юге Херсонщины, такой кусок сохранился. Одиннадцать тысяч гектаров ковыля, которые никто никогда не переворачивал.

Первая мысль тут всегда одинаковая: ну трава и трава. Что там охранять — не лес же, не горы. Пусто, плоско, ветер. Если это такая ценность, почему её сто лет подряд распахивали без всякой жалости?

А распахивали как раз потому, что ценность. Под этой скучной травой лежит чернозём — самая плодородная почва на планете, и сделала его именно степь. Растение здесь живёт вниз, а не вверх: корней и корневищ у него в два-три раза больше, чем зелени, которую видно глазу. Тысячи лет эти корни отмирали и превращались в перегной. Мы срезали верхушку и получили житницу. И почти нигде не оставили оригинал.

Человека, который оставил, звали Фридрих Эдуардович Фальц-Фейн. Его семья купила имение с немецким именем Аскания-Нова в тысяча восемьсот пятьдесят шестом — это была овцеводческая колония, шерсть и больше ничего. Мальчику было одиннадцать, когда он сдал экзамены и выпросил у отца в награду не лошадь и не ружьё, а разрешение построить свой первый загон для зверей. Он строил его до конца жизни.

Учился в Дерпте, на каникулах объезжал ботанические сады и зверинцы Европы — и, вернувшись, сделал то, до чего тогда почти никто не додумался. В тысяча восемьсот девяносто восьмом он вырезал из собственного хозяйства пятьсот десятин целины и объявил их заповедными навсегда. Не под пастбище, не под покос — просто изъял из оборота. Для владельца степного имения это был чистый убыток, добровольный и бессрочный.

Чтобы напоить свой зверинец, он бурил скважины на семьдесят метров. К началу нового века у него по вольерам ходили зубры из Беловежской пущи, антилопы, страусы, кенгуру. В тысяча восемьсот девяносто девятом, при помощи путешественника Петра Козлова, из Джунгарии привезли несколько диких лошадей — тех, которых описал Пржевальский. В Аскании их впервые в мире удалось развести в неволе.

Это оказалось важнее, чем кто-либо мог тогда предполагать. В природе последнюю такую лошадь видели в Монголии в тысяча девятьсот шестьдесят девятом. Вид кончился. Всё, что от него осталось на Земле, — потомство примерно одиннадцати диких особей, вывезенных в начале двадцатого века, и одной домашней кобылы.

Из этой горстки вид собрали заново. Сегодня чистокровных лошадей Пржевальского около двух тысяч, они снова бегают по Монголии, а несколько десятков выпустили в чернобыльскую зону, где их теперь больше сотни. Все они — родня. И родословная каждой упирается в загоны херсонского помещика, который просто любил животных.

А вот хозяину Аскании повезло меньше. В тысяча девятьсот четырнадцатом к нему приезжал Николай Второй — император нарушил дворцовый этикет, запрещавший гостить у частного лица, и после визита возвёл хозяина Аскании и его братьев в потомственное дворянство. А через несколько лет пришлось бежать. Он умер в изгнании, в немецком Бад-Киссингене, в тысяча девятьсот двадцатом. Степь его пережила.

И вот тут главная неожиданность. Оказалось, что «не трогать» и «сохранить» — разные вещи. На абсолютно заповедных участках, где не косят и не пасут, накапливается ветошь: плотная щётка сухой прошлогодней травы. Зелень пробивается сквозь неё только к маю. И яркие виды оттуда постепенно уходят — шалфей, эспарцет, козелец. Косимая степь пестрее заповедной.

Потому что степь всегда жила под чьими-то зубами и копытами. Убрать человека мало — надо вернуть травоядных. Заповедник оказался не сейфом, а живым организмом, за которым нужно ухаживать.

Целинного ковыля такого типа в Европе больше нет нигде. Мы сохранили один экземпляр — и до сих пор учимся понимать, что именно держим в руках.

А про что рассказать вам? Хоть про свой двор, хоть про Атлантиду — бот «О, Мой Гид».