Спящая в вечном льду

Кочевники железного века — кто они, и что скрывает алтайская земля

Она умерла от рака. Она лечилась коноплёй. Её хоронили с шестью лошадьми в деревянных масках. И она пролежала в вечной мерзлоте две с половиной тысячи лет — почти нетронутой. Вот парадокс, с которого невозможно не начать: мы знаем о ней больше, чем о большинстве исторических персонажей, у которых были имена, титулы и летописцы. А у неё — только лёд, кожа и татуировки.

Плато Укок — это высокогорная степь на юге Алтая, почти две с половиной тысячи метров над уровнем моря. Представьте: ни деревца, ветер режет лицо, небо давит сверху своей тяжёлой синевой. Именно здесь в тысяча девятьсот девяносто третьем году археолог Наталья Полосьмак вскрыла курган Ак-Алаха. Под срубом из лиственницы — линза льда. Вода, когда-то просочившаяся в погребальную камеру, замёрзла и запечатала всё внутри, как янтарь запечатывает насекомое. Когда лёд растопили, запах был… живым. Не музейным. Кожа сохранилась так, что её можно было разглядывать как кожу спящего человека.

Её прозвали Принцессой Укока — журналисты придумали, местные подхватили. Официального звания у неё, конечно, не было. Она принадлежала к пазырыкской культуре скифского круга, и по богатству погребения явно занимала особое место — но не рядом с мужскими курганами, а отдельно. Как будто её статус был иного порядка. Не царица. Скорее — жрица, фигура, связанная с чем-то по ту сторону обычной иерархии.

Посмотрите — мысленно — на её руки. Обе руки от плеча до кисти покрыты татуировками. На левом плече — огромный олень с клювом грифона и фантастическими ветвящимися рогами. На предплечьях — хищные кошки, барсы или леопарды. На пальце — петух. Грифон, сражающийся с оленем. Иглу окунали в сажу и вбивали рисунок под кожу — так, что он выдержал двадцать пять веков. Эти же образы — олени, грифоны, хищники — встречаются на пазырыкских коврах и деревянной резьбе. Её тело было мобильной галереей сакральных образов. Она носила мифологию на себе.

Рядом с ней лежали шесть лошадей. Каждая — в деревянной маске в виде сказочного существа. Конское снаряжение повторяло мотивы её татуировок — как будто мир живых и мир духов должны были узнать друг друга по общим знакам. На ней был сложный костюм: войлочная шапка, длинная рубаха, меховой плащ — вещи слишком богатые для рядовой женщины племени. По состоянию суставов и мышц учёные определили: она много ездила верхом. Никакого дворца. Кочевница.

В начале двухтысячных годов группа палеопатологов провела серию томографических и химических анализов. И поставила диагноз — через две с половиной тысячи лет. Рак молочной железы, четвёртая стадия. Метастазы в костях. Болезнь длилась не меньше трёх лет и сопровождалась сильнейшей болью. В её тканях нашли следы паров меди и ртути — вероятно, от обрядовых воскурений — и следы конопли. Исследователи предположили: последние недели она провела в изменённом сознании, используя то, что было под рукой, чтобы унять боль. Задолго до морфия. Задолго до паллиативной медицины.

Этот факт до сих пор меня останавливает. Умирающая женщина, жрица, художница на собственной коже — она уходила медленно, среди дыма и боли, где-то на краю земли, на высоте двух с половиной тысяч метров.

После того как её перевезли в Новосибирск, в Горно-Алтайске заговорили. Старики ещё в девяносто третьем предупреждали экспедицию: не вскрывайте курган. Землетрясения, кризисы, беды — всё это связывали с тем, что хранительница Алтая потревожена и увезена. Шаман, по рассказам, якобы сказал: пока она далеко — Алтай болеет. Проверить это научно невозможно. Но показательно: археологическая находка мгновенно встроилась в живую мифологию — не как экспонат, а как дух.

В две тысячи двенадцатом году её всё же вернули — в Национальный музей имени Анохина в Горно-Алтайске. Построили отдельный зал, саркофаг с климат-контролем, почти как для шедевров европейских галерей. Показывают лишь несколько дней в году. Остальное время — темнота, тишина, ровная температура.

Но спор не утих. Часть шаманов и активистов настаивает: она должна быть не на витрине, а в особом погребальном месте, недоступном для туристов. И ещё один вопрос, который задают на закрытых обсуждениях в республике: где проходит граница между научным интересом и этикой по отношению к мёртвому телу, если это тело включено в живую традицию как дух-хранитель? Её татуировки перерисовывают, печатают на обложках книг, используют в музейной айдентике. Но она не давала на это согласия.

Плато Укок по-прежнему там — ветер, синее небо, вечная мерзлота, которая тает с каждым десятилетием быстрее. В земле наверняка лежат ещё не вскрытые курганы. И где-то там — в музее, в двухстах километрах от этого плато — она продолжает быть сразу всем: пациентом онкологов, объектом искусствоведов, духом-хранителем и немым участником спора о том, кому принадлежат мёртвые.

Безымянная женщина оставила о себе больше, чем многие, у кого было имя. Наверное, это и есть самая странная форма бессмертия.

Всё это началось с вопроса: «алтайская принцесса мумия». Ваш вопрос может стать следующим выпуском — напишите его в «О, Мой Гид».