Колокола и пушки

Представьте металл, который за одну человеческую жизнь успевал

Здравствуйте. Сегодняшняя история звучит как одна долгая нота: она начинается колокольным звоном, обрывается тишиной пушечного залпа — и снова возвращается звоном. Потому что бронза, из которой веками лили и колокола, и пушки, — это, по сути, один и тот же металл, сплав меди и олова. Форму ему придавала не природа, а история: в мирные годы он звучал над городом, в военные — стрелял.

Осенью тысяча семисотого года русская армия потерпела катастрофу под Нарвой: в одном сражении была потеряна почти вся полевая артиллерия. Пушки нужны были немедленно, а меди в казне не хватало катастрофически. И тогда Пётр Первый пошёл на шаг, который современникам казался почти кощунственным: четвёртого февраля тысяча семьсот первого года он повелел снять четвёртую часть колоколов со всех церквей и монастырей России и отправить их на переплавку. К лету на московском Пушечном дворе собрали около девяноста тысяч пудов колокольной меди — это почти полторы тысячи тонн бронзы, ещё недавно созывавшей людей на службу. Первые пушки из этого металла отлили уже одиннадцатого марта того же года, а к концу месяца готовых орудий было двенадцать. Всего же за тысяча семьсот первый год удалось получить около ста восьмидесяти тонн бронзы и отлить из неё две сотни шестьдесят восемь орудий.

Можно только представить, как звучала тогда Россия. В городах и сёлах, где ещё вчера в урочный час плыл над крышами колокольный звон, вдруг наступила непривычная тишина: звонницы опустели, а бронза, которая их наполняла, превратилась в жерла новых пушек, отправлявшихся на войну со Швецией. Народ прозвал те события по-своему — не слишком ласково. Но именно эти орудия помогли переломить ход Северной войны, которая для России началась позорным поражением, а закончилась победой и выходом к Балтийскому морю.

А дальше история совершила круг — и не один. Спустя столетие с лишним, после Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года, случилось обратное превращение. Один из колоколов на колокольне Ивана Великого в Московском Кремле, разбитый во время войны, отлили заново — и в сплав добавили бронзу трофейных французских пушек, отбитых у армии Наполеона. Получившийся колокол весом около шестидесяти пяти тонн зазвучал уже не как оружие, а как память о победе: французская бронза, ещё недавно стрелявшая по русским войскам, теперь созывала людей к службе благовестом.

Тот же путь бронза проходила и после других войн. После победы России в войне с Турцией тысяча восемьсот семьдесят седьмого — семьдесят восьмого годов в Петербурге, перед Троицким собором, выросла целая колонна Славы: двадцать восемь метров высотой, сложенная из ста двадцати восьми трофейных турецких орудий, уложенных пятью рядами одно на другое. Пушки, которые могли убивать, стали памятником миру — молчаливым, но по-своему говорящим не хуже колокола.

У этой колонны, впрочем, была и своя тишина: в тысяча девятьсот тридцатом году советская власть памятник разобрала, а бронзу вновь переплавили — на этот раз не в колокола и не в пушки, а просто в сырьё для нужд молодой страны. Лишь в две тысячи пятом году на том же месте установили точную копию колонны — и звон истории, прерванный на семьдесят пять лет, снова зазвучал, пусть и в виде безмолвного памятника.

Так и получается: одна и та же бронза за три столетия успела побывать колоколом, пушкой, снова колоколом, снова пушками, памятником, ломом — и опять памятником. Она не помнит, чем была вчера. Она просто ждёт, когда её переплавят заново — и решит, услышим мы её как выстрел или как звон.