Водь: язык без среднего поколения — Лужицы и Краколье под Кингисеппом

На двух деревнях под Кингисеппом ещё держится язык, которого нет в школах

В двух деревнях под Кингисеппом, среди сосен и песчаных дорог у воды Финского залива, ещё звучит язык, которого нет ни в одном школьном учебнике. На нём не читают новости и не подписывают документы. И всё же он жив — в устах нескольких глубоких стариков, которые помнят его с детства.

Деревни называются Лужицы и Краколье. Место тихое: ни тайги, ни Крайнего Севера — просто балтийский берег в паре часов езды от Петербурга, рыбацкие дворы и огороды. Здесь жил народ водь, один из самых малых коренных народов России, финно-угорский по корню и близкий родственник эстонцев. Себя водь называют вадьялайн — так и переводится настоящее имя того, что в книгах назвали русским словом «водский».

Перепись две тысячи второго года насчитала семь десятков с небольшим человек, для кого водский был родным языком с детства. К двум тысячам десятым лингвисты говорили только о паре десятков. В последних подсчётах счёт пошёл на единицы: старики, которым за восемьдесят, и ни одного человека моложе. Самый молодой из известных природных носителей появился на свет в тысяча девятьсот тридцать восьмом. С тех пор родившихся на этом языке больше нет: между глубокими стариками и их внуками — молчание, среднее поколение попросту пропущено.

Может показаться: раз детей на этом языке давно не воспитывают, он умер ещё тогда, когда умер последний ребёнок, что услышал его от бабушки. Но есть загвоздка — годы идут, а язык всё ещё звучит вслух, и не только за печкой в деревенском доме.

С две тысячи одиннадцатого года каждое лето в Краколье приезжают студенты Тартуского университета — из Эстонии, где родственный язык давно имеет письменность и государственный статус. Они разбирают падежи, слушают стариков, записывают слова на плёнку. Учитель здесь чаще не природный носитель, а лингвист, который выучил водский как чужой — и передаёт его дальше не по наследству, а по учебнику, которого на самом деле нет: письменности у языка никогда не было, каждое поколение исследователей заново решает, какими буквами его записывать.

Похожая работа идёт и в Петербурге. Ещё с тысяча девятьсот девяносто четвёртого года лингвист по имени Мехмет Муслимов ведёт городские курсы водского языка — сперва для студентов, затем просто для неравнодушных горожан, которым интересно услышать, как звучал берег залива до того, как на нём заговорили по-русски.

В Лужицах есть маленький музей води — несколько комнат, собранная утварь и старые довоенные снимки. Раз в год деревня празднует свой день, Лутса ваккавы, и туда съезжаются те, чьи корни отсюда, даже если сами они у себя говорят только по-русски. Для кого-то это единственный день за весь год, когда родное слово вообще произносится вслух при посторонних.

Настоящая угроза пришла не из учебников, а с моря. Рядом разрастается порт Усть-Луга, один из крупнейших на Балтике, и его территория раз за разом наступает как раз на те земли, где находятся водские деревни. Само Краколье давно потеряло самостоятельный статус и числится частью посёлка при порте. Директор института лингвистических исследований в Петербурге говорил без обиняков: если людей отсюда переселят, язык вместе с ними попросту перестанет быть живым — исчезнет не потому, что кто-то забудет слова, а потому, что не останется места, где их произносят вслух, у моря, среди своих.

Именно поэтому детали здесь важнее общих слов: имя лингвиста, дата первой летней школы, тираж музейных фотографий — потому что за оптимистичной строчкой «язык изучают студенты» скрывается совсем не оптимистичный счёт: носителей — единицы, желающих учиться — десятки, и это соотношение не в пользу языка.

Так и получается: язык, для которого не нашлось места ни в одной школьной программе, всё ещё звучит — не благодаря постановлениям, а благодаря студентам, которые каждое лето садятся в поезд и едут в глухую деревню под Кингисеппом слушать глубоких стариков. Они записывают за ними слова, которые больше нигде на земле не произносят так же — и, возможно, именно эти записи однажды останутся единственным местом, где вадьялайн ещё можно услышать.

А про что рассказать вам? Хоть про свой двор, хоть про Атлантиду — мой-гид точка онлайн.