Ветры с именами: мистраль, бора, сирокко

Почему у трёх средиземноморских ветров есть имена, нрав и даже своя дурная слава

Кораблям имена дают люди. Ураганам — синоптики, по алфавитному списку на год вперёд. А вот трём средиземноморским ветрам имена достались без всякой канцелярии, просто потому, что с ними столетиями приходилось жить бок о бок, как с соседями по характеру — переменчивому, а порой и опасному.

В Афинах эту привычку возвели в камень. На старой рыночной площади до сих пор высится восьмигранная башня — часть циферблата на ней показывала не только время, но и то, откуда дует. На каждой из восьми граней — рельеф своего ветра: где-то крылатый юноша, где-то суровый старик с кувшином дождя. Греки не считали ветер безликой массой воздуха: у него было имя, нрав и даже родословная — сын рассвета и сумерек, подчинённый царю, который держал все ветра запертыми в мешке из бычьей шкуры.

Ближе к нашим дням — французский мистраль, что срывается с гор и несётся вниз по долине Роны к морю. Название происходит от окситанского слова, означавшего попросту «главный», «хозяйский»: остальные ветра ему подчиняются. Он приходит с ясным небом и режущим холодом, и уходит не раньше, чем отработает нечётное число дней — по местной примете, три, шесть или девять, но никак не четыре и не пять.

В Провансе про мистраль говорят: он сводит с ума. И это не просто фигура речи. В местных судах когда-то всерьёз учитывали, сколько дней подряд дул этот ветер, прежде чем человек взялся за нож или занёс кулак. Полиция одного городка, разбирая давнюю семейную драму, вздохнула буквально так: «Это всё мистраль». Художник, поселившийся в Арле ради света и красок, писал сёстрам, что ветер вытрёпывает мольберт из рук и терзает голову — а после случившегося с ним многие годы гадали, сколько в этом было именно ветра.

Может, дело правда в самом воздухе — будто в нём растворено какое-то будоражащее вещество, которое режет нервы не хуже, чем холод режет кожу? Но метеорологи объяснения проще и куда более скучного вещества не нашли — зато нашли постоянство: многодневный сухой ветер без перерыва действительно изматывает не переносимо дольше, чем любая непогода, и это подтверждено обычной усталостью нервной системы, а вовсе не колдовством.

На другом конце Адриатики живёт вихрь с именем ещё более древним — бора, в честь северного ветра из греческого мифа. Местные, впрочем, зовут её попросту «старухой» — будто соседку с тяжёлым нравом, которая иногда стучит в окно, а иногда срывает с петель дверь. Бора рождается не в шторме над морем, а в тишине плоскогорья: холодный воздух копится там, как вода в запруде, а после переваливает через край и падает вниз через горные ущелья, точно через горлышко бутылки.

Может, дело в том, что горам просто не жалко воздуха и они время от времени сбрасывают его излишек? Спросим иначе: почему тогда ветер приходит именно через одни и те же теснины, а соседние склоны остаются спокойны? Ответ прозаичнее и красивее любой метафоры сразу — рельеф Динарских гор устроен как ряд природных сопел, и падающий поток разгоняется именно там, где горловина теснее, набирая такую силу, что в порту цепи натягивают вдоль тротуаров, чтобы пешеход держался на ногах, а черепицу на крышах старых домов придавливают камнями — иначе она улетит вместе с воздухом.

А с юга, через море, приходит третий гость — сирокко, ветер, чьё название восходит к арабскому слову для стороны, откуда встаёт солнце. Он рождается над раскалённой Сахарой и несёт не холод, а зной и пыль, поднятую с барханов. Пройдя тысячи вёрст над водой, этот воздух пропитывается влагой и духотой одновременно — на Сицилии и Мальте он приходит самым горячим и грязным, а добравшись до альпийских ледников, оставляет на снегу рыжий налёт, будто там прошёл дождь, замешанный на глине. Моряки древности этого гостя боялись отдельно от всех прочих: он лишал парусники ветра там, где нужен был порыв, и приносил духоту там, где ждали прохлады.

У трёх этих ветров нет ничего общего в маршруте — один срывается с гор на север Италии, другой падает с французских высот к морю, третий несёт африканский зной через всю акваторию. Но общее у них есть, и как раз оно объясняет, зачем воздуху вообще давать имя. Безымянную стихию терпят молча. А той, у которой есть имя и характер, можно погрозить кулаком, пожаловаться на неё соседу и даже — как в Провансе — на минуту простить человеку то, что сделал не он, а девятый день ветра.

О! Мой Гид. Если после этой истории вопросов стало больше, а не меньше — так и задумано: мой-гид точка онлайн.