Камертон: как мир сто лет спорил о ноте «ля» — и договорился на четырёхстах сорока герцах

Простая стальная рогатка — и двести лет международных споров о правильной ноте «ля»

Ударьте камертон о колено — и он запоёт одну и ту же ноту что в Москве, что в Токио, что в тысяча семьсот одиннадцатом. Простая железная рогатка держит слово точнее любого договора между людьми. Кажется естественным: должна же где-то существовать одна-единственная правильная нота «ля», природная константа, к которой сама тянется вселенная. Только вот вопрос — почему тогда веками никто не мог договориться, какая она?

Камертон придумал не учёный, а придворный трубач и лютнист английского короля. Ему просто надоело настраивать лютню на слух и наугад — он взял стальную рогатку и понял, что она держит одну высоту звука хоть в жару, хоть в сырость, в отличие от деревянных дудок, боявшихся любой погоды. С этого момента у музыкантов появился твёрдый ориентир. Вот только ориентиры эти были разные у каждого города, каждого оркестра, а порой и у каждого органиста.

Личный камертон композитора Генделя звучал ниже нынешнего — что-то около четырёхсот двадцати двух герц с половиной. В дрезденской опере хранился камертон, снятый в тысяча восемьсот пятнадцатом, и он давал похожую высоту. А спустя всего одиннадцать лет новый камертон из того же оперного театра звучал теперь заметно выше — на добрых полтора тона ближе к современному «ля». Оркестры соревновались громкостью и блеском, а самый простой способ прозвучать ярче — поднять общий строй инструментов. Скрипки натягивали туже, трубы подрезали короче, и высота нот незаметно ползла вверх год за годом. В миланском театре Ла Скала строй в иные вечера доходил почти до четырёхсот пятидесяти одного герца — притом что сама нота называлась всё той же буквой «ля».

К середине девятнадцатого века разнобой стал мешать всерьёз: певец, которого хвалили в одном городе, срывал голос в другом — просто потому что местный оркестр играл на полтона выше привычного. Во Франции решили навести порядок законом. В тысяча восемьсот пятьдесят девятом собрали комиссию из ведущих композиторов эпохи и в Парижскую консерваторию положили эталонный камертон на четыреста тридцать пять герц — теперь любой оркестр страны обязан был сверяться с ним.

Порядок продержался недолго. Как только мода опять качнулась к сияющему, «яркому» звучанию, строй снова пополз вверх — теперь вопреки закону. К концу столетия английские настройщики фортепиано остановились на четырёхстах тридцати девяти герцах, но нашёлся инженер и по совместительству увлечённый музыкант, который заметил неудобную мелочь: тридцать девять — простое число, его нельзя разделить поровну ни для расчётов, ни для будущей электроники. А четыреста сорок делится и на два, и на четыре, и на пять — цифра куда удобнее для инструментов, которые вот-вот научатся звучать без единого музыканта, от электрического генератора. Он год за годом убеждал коллег на конференциях, пока в тысяча девятьсот тридцать девятом в Лондоне представители музыкальных ассоциаций разных стран наконец не сели за один стол и не согласились: пусть эталонная нота «ля» звучит на четырёхстах сорока герцах — и точка.

Соглашение подписали за считаные месяцы до войны, перекроившей Европу заново, и это совпадение позже породило слух: будто немецкое министерство пропаганды продавило эту частоту нарочно — чтобы через музыку вызывать у слушателей тревогу, в отличие от «естественных» четырёхсот тридцати двух герц. История красивая и ничем не подтверждённая: протоколы лондонской встречи говорят об инженерном удобстве числа, а не о психологическом оружии, и версию эту придумали десятилетия спустя совсем другие люди. Герц — единица измерения колебаний в воздухе, а не голос природы: у него нет «правильного» значения, есть только договорённость, к которой шли двести с лишним лет.

Официально точку в споре поставили лишь в тысяча девятьсот пятьдесят пятом, когда международная организация по стандартизации утвердила те же четыреста сорок герц без всяких голосований на конференциях — просто вписав их в технический документ. С тех пор настройщик рояля в Петербурге и оркестрант в Буэнос-Айресе бьют по одному и тому же камертону, даже не подозревая друг о друге. Ни одна нота на свете не пришла к нам из космоса — эту выстрадали спорами, комиссиями и упрямыми инженерами. И всё же довольно один раз ударить сталью о колено — звук получается настолько чистым и убедительным, что поверить в его случайное происхождение почти невозможно.

А про что рассказать вам? Хоть про свой двор, хоть про Атлантиду — мой-гид точка онлайн.