Смена до рассвета

Смена длиной в эпоху: от заката до рассвета со служителем света

Когда вы в последний раз думали о том, кто зажигал город?

Не рубильник, не автомат, не реле. Человек. С лестницей на плече, с сумкой через плечо, в сыром петербургском вечере — один против темноты, которая каждый день наступала заново.

Сегодня вы проживёте его смену. От заката до рассвета. Один день из жизни фонарщика.

Итак. Поздний вечер, конец девятнадцатого века. Вы выходите из каморки — низкой, пропахшей керосином и сыростью. Шест в правой руке — длинный, деревянный, с крюком на конце. На плече сумка: там щипцы, нож, губка, мерка, щётка и маленький ручной фонарь. За спиной — кувшин. Тяжёлый. Полный.

Петербург сентябрьский пахнет Невой и мокрой брусчаткой. Небо над крышами ещё не совсем темнота — такой пепельный сумрак, когда тени уже есть, а контуры ещё есть. Вот ваше рабочее время. Именно сейчас, пока не стемнело окончательно, вы должны успеть.

У вас на участке девять фонарей. Ровно девять — столько закреплено за одним фонарщиком в городском реестре. Девять точек на маршруте, которые вы знаете наизусть: здесь переулок чуть уже, здесь камень выщерблен, здесь после дождя стоит лужа. Город вы знаете не как карту — а как ощущение подошв.

Подходите к первому. Это шестигранный газовый фонарь — тяжёлый, чугунный, холодный под ладонью. Крюком шеста подцепляете дверцу, открываете. Внутри — горелка, запах газа, чуть сладковатый, почти незаметный. Поджигаете. Пламя вспыхивает с негромким хлопком — «тх-х» — и фонарь загорается. Закрываете дверцу. Идёте дальше.

Второй. Третий. Горят.

Четвёртый не горит. Фитиль замаслился — или стекло в копоти, или горелка чуть сбита. Вы достаёте губку, щётку, нож. Копоть — на стекле такая, что пальцем проведёшь и останется белая полоса. Чистите. Поджигаете снова. Идёт.

Вот тут важно остановиться — потому что именно четвёртый фонарь объясняет, почему фонарщик никогда не был «просто человеком с огнём».

В тысяча семьсот двадцать третьем… на главных улицах Петербурга стояло пятьсот девяносто пять фонарей. А фонарщиков при них — шестьдесят четыре. Шестьдесят четыре человека на весь тогдашний вечерний город. Считайте сами: почти девять фонарей на брата. И каждый вечер, каждый. Без выходных, потому что темнота выходных не знает.

Первые фонари были масляными — низкие, с перекладиной, к которой приставляли лестницу. Фонарщик взбирался, открывал, лил масло в плошку, поправлял фитиль, зажигал. Потом керосин сменил масло — немного удобнее, немного ярче, немного менее запах прогорклого жира. А в тысяча восемьсот девятнадцатом в Петербурге загорелись первые газовые фонари — и профессия сделала шаг, который её же и подтачивал.

Газ дал больше света. Но потребовал понимания. Теперь нужно было разбираться в горелках, чувствовать давление, замечать малейший запах утечки. Фонарщик из обходчика превратился в нечто среднее между слесарем и ночным сторожем опасного объекта. Именно поэтому на эту работу брали бывших военных — солдат, нижних чинов, отставников. Люди с дисциплиной. Люди, умеющие не паниковать в темноте.

Но вернёмся к вашей смене.

Пятый, шестой, седьмой — горят. На восьмом — лестница: фонарь высокий, шест не достаёт до дверцы в нужном угле, нужно подниматься. Ставите лестницу, поднимаетесь. С высоты видно, как светятся уже зажжённые — восемь жёлтых точек в сыром воздухе, размытых туманом. Петербург любит туман. Туман превращает каждый фонарь в маленькое светило — шар, а не точка. Красиво. Хотя вы об этом не думаете, потому что мёрзнут руки.

Девятый — последний на сегодня. Зажгли. Всё.

Теперь — назад в каморку. Но не спать: нужно записать в журнал, какие фонари горели плохо, какие стёкла в копоти сверх нормы, где надо заменить фитиль завтра утром. Потому что утром вы придёте снова — гасить. Тот же маршрут, в обратном порядке. Этот ритм — зажигать и гасить, зажигать и гасить — и есть ваша жизнь.

Думаю, именно это городское воображение девятнадцатого века чувствовало острее всего: фонарщик — это человек, который удерживает город на границе. Между безопасным светом и потенциальной аварией. Между пригодной для жизни улицей и той чернотой, в которую Петербург без него немедленно проваливался. Ещё Пётр Первый вводил это освещение не ради красоты — ради того, чтобы ночной город был вообще пригоден для существования. Свет, контроль и порядок тогда были частью одного проекта, одного замысла.

И фонарщик был живым механизмом этого проекта. Ежевечерне.

Ночь в Петербурге длинная. Особенно осенью. Вы дремлете — вполглаза, в одежде, потому что в три часа нужно встать и обойти участок: проверить, все ли горят. Иные гаснут от ветра, иные — от плохого газа, иные — просто так, как гаснет всё в этом городе, непредсказуемо и без объяснений.

Три часа ночи. Брусчатка мокрая, фонари отражаются в ней снизу — дрожащие жёлтые полосы. Тихо так, что слышно, как на Неве гудит баржа где-то вдалеке. Один фонарь на углу погас — зажигаете снова. Маршрут занимает полчаса. Возвращаетесь. Ещё немного сна.

Рассвет — серый, петербургский, без торжества. Вы выходите снова. Теперь в обратную сторону: крюком открываете дверцы, перекрываете газ, закрываете. Первый — погашен. Второй. Третий. И так до девятого.

День начался. Город больше не нуждается в вас до вечера.

Вот так выглядела смена — снова и снова, триста шестьдесят пять раз в год, из года в год. И вот деталь, которую я не устаю переворачивать в уме: масляные фонари на окраинах Ленинграда доживали до тридцатых годов двадцатого века. Это значит, что где-то в тридцать втором или тридцать третьем ещё выходил человек с кувшином и лестницей — а в двух кварталах уже горели электрические лампы. Два времени в одном городе, два мира через улицу.

И однажды — в последний раз — кто-то погасил последний масляный фонарь. Не торжественно. Не с речью. Просто перекрыл газ, закрыл дверцу, записал в журнал. И пошёл домой.

После него пришёл электрик с рубильником.

Сегодня в Петербурге стоит памятник фонарщику — как напоминание о профессии, которая исчезла не потому, что стала ненужной, а потому что её работу взяла на себя сеть проводов. А кое-где в исторических кварталах города до сих пор горит газовый свет — воссозданный, бережно сохранённый. Не музейный экспонат за стеклом, а живой огонь на улице.

Остановитесь около такого фонаря вечером. Положите ладонь на чугун — он тёплый. Почти живой.

Где-то там, в этом тепле, ещё хранится память о руке, которая зажгла его первой.

Эту лекцию для вас читали голоса проекта «О, Мой Гид». Там можно заказать аудиоэкскурсию про любое место на земле — хоть про свой район, хоть про храм за отелем на Шри-Ланке. И про любой экспонат, явление или историю. А ребёнку о том же расскажут отдельно — по-детски.