О, МОЙ ГИД
Воздух здесь чуть тяжелее, чем на Невском. Влажный, с привкусом канала — не неприятным, а просто живым. Три воды сразу: Фонтанка, Мойка, Пряжка — и Крюков канал замыкает периметр с четвёртой стороны. Коломна стоит внутри этой водной рамки, и эта замкнутость всегда была её судьбой.
Долгое время — это была окраина, а не витрина. Болотистая почва, низкие берега, и, говорят, сюда приезжали охотиться на бекасов — диких птиц на топях в двух шагах от строящейся столицы. Трудно представить что-то дальше от нынешних театральных фасадов.
Первый настоящий толчок к заселению дала катастрофа — пожары тысяча семьсот тридцать шестого и тридцать седьмого годов в Морской слободе. Погорельцы — адмиралтейские служители, мастеровые, рабочие — стали переселяться сюда, на пустые берега. Их имена до сих пор живут в названиях улиц: Лоцманская, Канонерская — это не красивые слова, это профессии. Живой архив на табличках.
Чуть раньше — в тысяча семьсот одиннадцатом — Пётр Первый велел проложить отсюда дорогу к Екатерингофу, своему летнему дворцу для Екатерины. Дорога стала проспектом, который теперь носит имя Римского-Корсакова. Коломна выросла как коридор между императорской резиденцией и городом — и так и осталась: ни совсем парадная, ни совсем простая.
В тысяча семьсот сорок первом году архитектор Еропкин начал приводить квартал в порядок. Потом Елизавета Петровна в тысяча семьсот шестьдесят первом повелела строить здесь только каменные здания — и район стал постепенно набирать ту плотность, которую вы чувствуете сейчас под ногами: булыжник, трёх-четырёхэтажные доходные дома, дворы-колодцы, куда почти не падает свет.
К тысяча восемьсот сорок пятому здесь насчитывалось шестьсот двадцать три каменных и деревянных дома. Это не дворцовый квартал — это средний Петербург: мелкие чиновники, провинциальные дворяне, ремесленники. А потом — музыканты, актёры, служащие театров.
Посмотрите вон туда, на колокольню Никольского морского собора. Его двуярусная колокольня отдельно стоит над каналом — это не случайно. Собор строился для людей морской службы, для тех самых переселённых мастеровых и офицеров флота. Адмиралтейская Коломна молилась здесь, а не в парадных церквях Невского проспекта.
И рядом — Мариинский театр. Близость консерватории и Мариинки сделала Коломну театральным районом в самом буквальном смысле: за стеной репетировали, во дворе чинили реквизит, а в квартирах над вами жили те, кто сегодня выходил на сцену. Это особое соседство — когда искусство не в рамке на стене, а в звуках сквозь потолок.
Имя района, кстати, до сих пор не объяснено окончательно. Одна версия — переселенцы из подмосковного Коломенского. Другая — межевые «колонны», столбы-маркеры границ. Третья, четвёртая… Историки не договорились. Это редкий случай, когда у топонима несколько конкурирующих легенд — и ни одна не победила. Коломна назвала себя, и теперь хранит это как маленькую тайну, без которой была бы чуть менее собой.
Здесь и сегодня живут — не только ходят смотреть. Старый фонд, реставрационные споры, дворы с бельём и консерваторские этюды из открытых окон. Петербург умеет делать из сырости и тесноты что-то почти нежное. Коломна — лучшее тому доказательство.