Книга, написанная для никого

Иезуит, расшифровавший египетские иероглифы — совершенно неверно, но гениально

Представьте: кто-то в начале пятнадцатого века берёт дорогой пергамент — не бумагу, а именно пергамент, телячью кожу, за которую платили немалые деньги — и покрывает его письмом, которого не существует нигде больше на земле. Ни до, ни после. Ни в одном монастыре, ни в одном архиве Европы. Шестьсот лет поисков — и ни единого следа продолжения этой традиции. Один кодекс. Одна традиция. Один безымянный автор.

Вот это и есть настоящая загадка Кодекса Войнича — не то, что его не могут прочитать. А то, что он вообще существует.

Радиоуглеродный анализ пергамента дал диапазон: примерно тысяча четыреста четвёртый — тысяча четыреста тридцать восьмой. Раннее Возрождение. Время Яна Гуса и первых гуманистов. И в этот момент кто-то создаёт уникальный алфавит, пишет около ста семидесяти тысяч символов, примерно тридцать пять тысяч «слов» — и исчезает. Без продолжения. Без учеников. Без ни единой сноски в чьих-либо письмах.

Но вот что поражает в самой структуре текста. Это не хаос. Одни знаки встречаются только в начале слов, другие — только в конце. Есть устойчивые сочетания, есть «редкие» слова и «любимые» слова — точно так, как в любом живом языке. Физик Марсело Монтемурро из Манчестера показал: в ботаническом и фармацевтическом разделах одни и те же «термины» повторяются кластерами, как если бы автор писал осмысленный трактат с конкретной темой в каждой главе. Случайный набор знаков так не ведёт себя. Чтобы сымитировать такую сложность, нужно знать о грамматике не меньше, чем средневековый учёный.

При этом в рукописи — как минимум две руки. Условно «А» и «Б». Немного разная графика, заметно отличающаяся лексика — словно диалекты одного языка. Оба писца выводят символы уверенно, одним-двумя непрерывными штрихами, без колебаний. Так пишут на родном алфавите. Не на придуманном. А вот иллюстрации раскрашены грубее, поверх готового текста — словно за краски взялся кто-то третий, менее искусный, уже после того, как основной свод был завершён.

Посмотрите мысленно на страницы этой книги: обнажённые женские фигуры в странных трубах и ваннах — это так называемый «биологический» раздел. Рядом — ботанические иллюстрации растений, которые не поддаются однозначной идентификации. Астрологические схемы. Что-то похожее на рецептурный лечебник. Всё это — в одной книге, как будто автор строил не просто текст, а многоуровневый артефакт.

История самого манускрипта не менее запутана. Первое документальное упоминание — тысяча шестьсот тридцать девятый. Пражский алхимик Георг Бареш пишет иезуиту Атанасию Кирхеру в Рим: у него есть «таинственная книга», покрытая непонятным письмом, и он надеется, что Кирхер — специалист по коптскому и восточным языкам — что-нибудь разберёт. Кирхер, судя по всему, не разобрал. Потом рукопись всплывает в кругах алхимиков и коллекционеров редкостей. По легенде — и именно по легенде, документальных подтверждений нет — император Рудольф Второй заплатил за неё шестьсот дукатов, считая, что держит в руках труд Роджера Бэкона. В тысяча девятьсот двенадцатом букинист Вильфрид Войнич вытащил её из сундука в иезуитском колледже под Римом — и мир снова вздрогнул.

Криптограф военно-морского флота США Уильям Фридман — человек, который позднее взломает японский дипломатический шифр Пурпл — провёл над Войничем годы. Построил таблицы частот, сравнивал символы. И в конце жизни сказал не «я не смог», а нечто другое: по его ощущениям, задача в принципе может быть неразрешима. Это редкая фраза для профессионала высшего уровня. Почти через столетие физик Андреас Шиннер построил математическую модель цепочек символов и пришёл к противоположному: структуры слишком регулярны для живого языка, но вполне похожи на искусно сделанный псевдотекст. Фридман и Шиннер спорят через столетие — и ни один не победил.

В две тысячи восемнадцатом канадский криптограф Грег Кондрак прогнал текст через алгоритмы машинного перевода и объявил: язык близок к средневековому ивриту, слова — закодированные анаграммы. В две тысячи девятнадцатом британец Джерард Чешир уверенно заявил: это протороманский язык, пособие по женскому здоровью, составленное монахинями для королевы Арагона. Общее у этих версий одно — их практически невозможно воспроизвести независимым путём. Текст, как зеркало, охотно отражает любую достаточно гибкую гипотезу.

На полях манускрипта нашли карандашные пометки — тонкие, почти незаметные попытки сопоставить знаки с латинскими буквами. Судя по стилю — работа криптографов середины двадцатого века, вероятно, времён Второй мировой. В архиве Йельской библиотеки сохранилась переписка: военные специалисты использовали кодекс как учебный полигон. Так рукопись прошла путь от алхимика к императору, от букиниста к криптоаналитикам сверхдержавы. Как будто каждое поколение заново убеждается: эта книга умнее нас.

Сейчас манускрипт хранится в библиотеке Бейнеке Йельского университета под шифром «эм-эс четыреста восемь». Страницы оцифрованы в высоком разрешении — можно разглядеть каждый штрих. И всё равно — тишина.

Есть что-то почти невыносимое в том, что самая загадочная книга на земле написана уверенной, спокойной рукой. Без дрожи. Без помарок. Как будто автор точно знал, что говорит — и точно знал, что мы не поймём.

Эту историю собрали по запросу «книга которую нельзя прочитать». Задайте свой — я живу в боте «О, Мой Гид».