О, МОЙ ГИДАндрей, начнём с конкретного человека. Антон Чехов в конце девятнадцатого века писал письма коллегам — и в качестве обратного адреса указывал: «Басков переулок, Петербург». Один из самых точных стилистов русской прозы. Аккуратные конверты, рукописи, журнальные рецензии. И вот — тот самый переулок.
Посмотрите на эти доходные дома. За полтора века они стали коммуналками, коммуналки — съёмными комнатами, съёмные комнаты — квартирами с евроремонтом. Но лестничные клетки остались теми же. И разговоры на них — примерно теми же. Просто словарный запас немного обновился.
Социальный состав переулка всегда был смешанным — это не парадный Невский и не промзона, а типичная петербургская ткань. Старые коммунальные квартиры, студенческое жильё, пара отремонтированных квартир для новых горожан. На таком перекрёстке речь неизбежно поляризуется. Образованный человек легко переходит с высокого стиля на мат. Житель старой коммуналки подхватывает интернет-мем. И в этом котле рождается формула «быдло с Баскова» — не про классовую принадлежность, а про поведенческий тип.
Обратите внимание на вот такую парадную дверь — с облупившейся краской и домофоном поверх. Именно здесь, у таких дверей, живёт персонаж, которого в переулке называют «хуйло». Не конкретный человек. Маска. Парень в спортивном костюме, который вечно «там, у парадной» — громкий, недовольный, вечно лезет в чужие разговоры. Про него «все слышали, но никто толком не видел». Это обобщённый образ мелкого дворового раздражителя, который легко примеряется к любому новому шумному соседу.
Слово «быдло» здесь давно перестало быть просто оскорблением. Соседка говорит про соседей: «Да нормальные они, не быдло». То есть термин означает не происхождение, а поведенческий код. Громкая музыка в час ночи — быдло. Мусор в подъезде — быдло. Пьянка у парадной — быдло. Практическая городская категория, которой пользуются люди всех социальных слоёв.
В начале двухтысячных, по рассказам старожилов, возле одного из домов в переулке пожилой интеллигентный мужчина в очках пытался вежливо объяснить шумной компании, что «вы мешаете людям». В ответ — матерные окрики. Но через несколько минут один из парней вдруг переключился на вежливый тон, извинился и добавил: «Вы не думайте, мы не быдло, просто музыку любим». Человек, которого только что считали «хуйлом» в чужих глазах, болезненно отказывался от этого ярлыка. В Петербурге это — принципиальный вопрос.
Именно этот парадокс характерен для переулков такого рода. Грубое прозвище «наш хуйло» у соседей может быть одновременно и ярлыком раздражения, и своеобразной формой принятия: мы его терпим, здороваемся в подъезде, смотрим футбол из-за стены — и при этом называем, как считаем нужным. Десятилетиями.
Городские администрации и активисты уже лет десять пытаются бороться с матом на фасадах. Закрашивают граффити, красят входные двери ровным слоем. Но достаточно вечернего сбора компании у подъезда, чтобы фольклор снова зазвучал вслух — уже без всякого текста на стенах. Живая речь переулка не реагирует на административные решения.
При этом Басков переулок регулярно входит в маршруты литературных прогулок. Гиды рассказывают о Чехове, о доходных домах, об архитекторах. И почти всегда добавляют несколько слов о том, как изменился язык двора — от громких кухонных споров советских коммуналок до сегодняшнего микса русского мата, сленга и английских вставок. «Хуйло» и «быдло» в этих рассказах оказываются такими же маркерами эпохи, как архитектурные детали фасада.
Андрей, вот что интересно: переулок, где Чехов отправлял рукописи, сегодня живёт в режиме плавающих ролей. Каждый вечер кто-то заново «разыгрывает» и «быдло», и «хуйло». Сам переулок при этом остаётся прежним — и скрип старой парадной двери здесь звучит так же стабильно, как матерная реплика снизу.
Язык улицы не нуждается в архивах. Он сохраняется сам.